Мышеловка.
Я иду к тебе. Эту фразу из пяти слогов я повторяю примерно шестьдесят раз, когда прохожу от трамвайной остановки до арки, ведущей в квадратный каменный двор. На каждый шаг по слогу. Я- иду- к —те- бе. Только эта каркающая «к» как препятствие между тобой и мной, как ключ к замку примыкает то к «ду», то к «те». Шаги от этого становятся неровными и сердце сбивается на синкопы. Вхожу в твой двор, как в мышеловку, откуда выход только один — вот в этой же арке, и лопатки сводит, кажется, вот- вот рухнет за спиной железная решетка и не будет дороги назад.
Двор как двор, огороженный каменной стеной с дырами безмозглых окон, посередине убогий квадратик утоптанной земли с голыми деревцами, имитирующими оазис, да песочница с врытым в землю гигантским грибом. Этот гриб, монументальностью и высотой готовый тягаться с тяжелыми серыми стенами, напомнил бы что-то далекое и знакомое из детства, если бы не синяя краска с желтыми, любовно выведенными, горошинами. От этого синего цвета мрачный двор еще больше походил на мышеловку. И не было тут ощущения сизого дымного волшебства зазеркального леса в который попала когда-то Алиса, и девочка под грибом, упорно набивающая сырым песком ведерко, была вовсе не похожа на сказочную путешественницу.
Когда бы я не входила в твой двор, эта девочка всегда была здесь, в песочнице, словно она никогда не спала, не играла в куклы, не плакала на коленях у мамы. В любую погоду на ней был легкий кримпленовый жакетик с карманами на пуговицах, берет и сандалики. Что еще на ней было надето, трудно понять, потому что она всегда сидела на корточках и, держа в руках пластмассовое ведерко, яростно вбивала в него песок. Она поворачивала голову на звук моих шагов и мы секунду смотрели друг другу в глаза. Ее зрачки, обрамленные осколками синевы, расширялись удивленно «что, мол, опять ты?». А я пугливо озиралась, боясь понять, что она смотрит на меня. Но через секунду девочка безучастно отворачивалась и словно ничего на свете больше не существовало, продолжала рыть песок. «Кельтская девочка»,- почему-то назвала я ее про себя, то ли из-за недетской суровости ее лица, то ли из-за голубоватой бледности ее кожи. «Я иду к тебе», как пароль твердила я про себя, быстро проходя мимо этого маленького часового, и пароль каждый раз срабатывал. Или Кельтская девочка только делала вид, что пропускает меня в свое царство?
Еще почти тридцать раз — ступенек, по слогам, которые обрываются на «иду»…
Ты никогда не запирал свою дверь, ты просил, чтобы я входила без стука. Это значило, что ты абсолютно мне доверяешь. «Но ведь в открытую дверь может войти каждый?»- спрашивала я. «Но ведь каждый не знает, что она не заперта»,- отвечал ты и узил карие глаза, улыбаясь хитро. И каждый раз я входила через незапертую дверь в мир, выстроенный из звуков приглушенного тамтама, низких азиатских голосов, твоего смеха, записанного на пленку. Ты делал звук громче, и когда я входила сквозь прозрачную стену смеха, я видела твое серьезное лицо в неправильном зеркальном отражении. Ты чем — то поранил руку и удивленно смотрел,
как кровь красивой извилистой струйкой стекает к самому локтю. И ты говоришь, не оборачиваясь, только втянув носом мой запах и на секунду задержав его в себе: « я был уверен, что она голубая…»
-Ты что, специально решил проверить ?- ужасаюсь я.
-Нет, я сшивал нотные листы и вот, пропорол шилом, случайно, - оворишь ты.
Я бросаюсь за бинтами и йодом. А потом мы смеемся, не для пленки, а по-настоящему, потому что чья-то глупая обезьянка забралась к нам в открытую форточку и теперь сидела, глазея на наши голые тела, раскинутые на полу.
- Фу, бесстыжая, - машу я рукой в ее сторону. Ноздри обезьянки дергаются и я вдруг понимаю, что она слепая. Она виновато отворачивает мордочку, медленно нюхая воздух, находит открытую раму и исчезает за окном.
- Вот видишь, - урчишь ты где-то в моих волосах, - ты пришла и сразу два открытия, что кровь бывает красная и что обезьяны бывают слепые. И ты включаешь кассету со своим смехом.
Уже спускаясь вниз по лестнице я вспоминаю о Кельтской девочке. Я стараюсь идти тише, но каблуки звонко цокают, ударяясь эхом о вогнутое пространство. Во дворе темно, и контур Кельтской девочки едва различим в песочнице. Но когда я подошла ближе, увидела, что силуэт, напомнивший мне спину сгорбленной девочки, всего лишь куча песка, слепленная аккуратно в конусообразную пирамиду. Словно рядом с деревянным великаном из-под земли пробивается второй, песочный, гриб. Странно, я даже не представляла, что девочка может быть сейчас в одном из этих окон. Пахло сырым песком и кошками. Выход из мышеловки был открыт.
***************
Я иду к тебе и несу с собой бутылку красного вина. Я купила ее в палатке недалеко от твоего дома. Даже не знаю как оно называется, но мне понравился старинный замок, изображенный на этикетке. С одной стороны замка была цифра 1727 с другой 1987. «Двести шестьдесят»,- подсчитала я разницу, но так и не придумала к чему отнести эту цифру. Я собиралась сказать тебе, что хотела бы жить вот в таком замке с пушистыми деревцами у крыльца и пить вино, на этикетке которого был бы нарисован квадратный двор с песочницей и синим грибом. И Кельтской девочкой с лопаткой.
Девочка подняла голову и посмотрела мне в глаза. Ее взгляд выражал презрение. «Я иду к тебе»,- быстро произнесла я про себя и стерла девочку с воображаемой винной этикетки- на всякий случай.
Дверь твоей квартиры приоткрыта и из нее душно пахнет дымом сожженных сандаловых палочек. Вместо смеха пленка издавала нацистское рычание погибшей певицы Нико.
Тут-то я и увидела ее. Она сидела на полу, спиной к дверному проему и желтые волосы струились из-под зубьев расчески на обнаженную спину. Соломенное золото и бронза. Ты поставил зажженные свечи вдоль стены и когда мы поднимались в полный рост, казалось, что светится пол и мы ходим по свету. Язычки пламени лизали отражением стенки стаканов, изменяя цвет вина. Моя бутылка была пятой. На подоконнике выстроились четыре таких же, с опустевшими замками на этикетках.
- Это Кристина, - ты с улыбкой протянул руку к бронзовому изваянию на полу. Изваяние вздрогнуло и ожило. Кристина протянула руку с расческой в твою сторону- возьми.
****************
Allegro- аллегория- аллергия- амброзия- амфора- Морфей- морфин- финал- аллюр- аллегория- аллитерация- allegro.
Я пытаюсь играть сама с собой в аллитерацию. На получается без двойной «аллегории». Алле- горе- я- такая вот псевдо- цирковая трагедия. Циркачка Кристина с бронзовым станом- амфора. Богиня. Морфинистка. Что ты в ней нашел? Нашел, пошел, ушел, нахал. Температура 39,8. Этот горяченный бред — почти ощущение счастья.
На грани. Тем более, что ты не придешь. Стоит протянуть руку — и я окажусь по ту сторону зеркала. Хотела бы я заглянуть в твои глаза, когда вместо своего отражения ты увидишь в зеркале меня. У-уу, страшно тебе потерять лицо? Я знаю, ты тоскуешь по солнечному индийскому раю. Извини, Индия не любит чужеродного серебра…
…Ты не понимаешь где ты, где она, где я. Понимаешь, она ртуть, ускользающая сквозь пальцы, отделяемая и отделяющая. Она расчертит тебя на квадратики и разрежет перочинным ножом. Но ты не бойся, я соберу тебя. Аккуратно.
- Меня бесит твоя осторожность. Твои чистые волосы, твои белые стихи. Что тебя волнует? Почему ты здесь?
-Ты. Потому я здесь. Ты можешь унизить меня, но ты не сможешь меня уничтожить. Я твоя тень.
- Я не люблю теней. Я буду жить в темноте.
- Тогда я буду вокруг тебя. Ты — мой, - я обнимаю тебя за шею и чувствую как медленно и сильно пульсирует раздраженная кровь. — Ты ведь боишься одиночества.
- Я не испытываю скуки. Мне хорошо.
- Тебе хорошо, когда больно? - я сжимаю твое горло пальцами. Ты хрипишь и выворачиваешься, набрасываешься на меня как змея на мышь, давя хрупкие ребра, бьешь по щекам:
- Так тебе, дрянь, так.
- Сыграй мне что-нибудь, - я ловлю губами твои пальцы.
Флейту тоже можно назвать змеей. Напряженное серебристое тело. Я подумала, что если ты хоть на секунду прервешься, змеиное тело расслабится, обмякнет, и флейта потеряет свою форму.
- Играй, милый, играй. Это лучше, чем твои слова.
Ты выпускаешь из губ хвост недоигранной мелодии. Флейта бледнеет от гнева, расставаясь с исчезающей струйкой серебристого воздуха. С хрустом расстегиваешь ворот индийской расписной рубахи, прижимаешься лопатками к стене.
Воздух звенит, наполненный капельками раздражения. Я беру нож в виде креста, почти кортик, отточенный до ноты ре второй октавы. Крест- Кристина- истина… Вот почему ты сам сейчас змея — и твой прикушенный от злости язык двоится. Я слышу шипение в твоих легких, хотя губы сомкнуты. Значит, все из-за нее…
- Ну что, милый, легко ли тебе прощать жалом сразу двоих.
Как сладко. Как невозможно быть похожей на эту бронзовую вещичку. Кристинины точеные плечи, все барочное (порочное?) великолепие ямочки на подбородке, полной груди и тонких запястий. Все это невозможное вкладывало мне в руку кинжал с ее именем. Барабанные перепонки натягиваются, как ссохшаяся кожа на шаманском бубне, и лопаются с треском — это твой смех врывается с жадным напором мне в уши.
- Попробуй-ка, детка, - ты впечатываешься в стену, злой раздвоенный язык спрятался за полумесяц улыбки, - маленькая обезьянка отточила коготки. Ну попробуй же, смелее!
Я хватаю твое запястье и замираю любуясь. Синие венки играют под кожей, пульсируют голубыми гусеницами, проталкиваясь к самому сердцу, изгрызая тебя изнутри.
- Нет, дорогая, не сюда. Вот сюда, - ты с силой прижимаешь острие к индийскому колесу солнца на левой стороне груди. Солнышко проминается под острием и удивленно глядит глазами без век.
Я представила седую индианку с черной точкой в складках лба, с руками украшенными неловкой чешуей орнамента, с отстающим скрюченным мизинцем. Вот она разглаживает ткань ладонями на деревянной доске, а потом охристой кистью живо и грациозно рисует круг с большими глазами, нимало не интересуясь европейской методикой считывать символы. Да и знала ли она, что ее незатейливое солнце будет распято внутри сырой мышеловки на фоне ужасающего змеиного смеха.
-Да, я могу тебя убить и ты знаешь это.
Ткань трещит и лопается под натиском ножа. Индийское солнце нарезано на твоей груди лоскутами. Я смеюсь и вкладываю нож тебе за ремень.
- Осторожно, у меня там член, - шипишь ты.
- Поздравляю.
И как драгоценный камень, уношу свой поступок из мышеловки на свет. Мое собственное, тоже разрезанное пополам солнце, грустно и молча опускается за горизонт, стирая мысли со стекол позвякивающего трамвая.
***************
Она умерла легко и быстро, выпорхнув из окна через секунду после того, как ты хладнокровно вернул ее розовое сердце. Ты не слышал, ты спустился с лестничной клетки в квартиру и приложил серебряную флейту к губам, собираясь завершить начатую вышивку мелодии. И вдруг услышал, как кричит во дворе Кельтская девочка. И губа отлипала от мундштука дольше, чем ты бежал вниз.
Ее волосы очистились от бронзы — поседели за время полета. И не капли крови. Седая спящая принцесса, охраняемая маленьким безобразным эльфом, как оружие сжимающем в кулаке лопатку с приставшим песком. Кельтская девочка- эльф- кричала, но ее лицо не выражало ни ужаса, ни упрека, только рот был открыт широко и обреченно.
****************
Сойдя с трамвая, я скидываю босоножки. Бегу до твоего двора, так, чтобы обогнать обнаглевшее время. Ветер с присвистом смеется в уши- не догонишь. Самое главное- успеть промчаться эти последние двадцать шагов мимо Кельтской девочки так, чтобы она не повернула головы. Так, словно оттолкнув с крючка кусок сыра в последнюю секунду схватить мышь, оставив ее в живых. И пусть не видать мне благодарности, пусть только дверь твоя по-прежнему будет открыта и оттуда будет литься, хрусталем обрушиваясь в ушные раковины, твой смех, записанный на пленку.
Я ломаю ногти, срывая бумажную полоску с печатью на твоей двери. Жмурюсь, как могу сильно, чтоб сильнее удивиться.
Комната похожа на пустую скорлупу из которой уже давно вылупился и выпал куда-то птенец. Подхожу к окну и прижимаюсь носом к серости отделенных сумерек. Как быстро умеют стареть вещи без прикосновения человека. Стекло в форточке уже треснуло и посвистывая, надвигающаяся темнота пела мне колыбельную.
Я снимаю одежду и ложусь на пол, вдавливая в крашеные доски тело. Пытаюсь ощутить эхо твоих шагов. Близко видны пылинки, кружащиеся в лунном луче. Или в свете уличного фонаря? Я не помню, чтобы там был фонарь. Вдавливаюсь телом в холодную без игры свечей поверхность зеркала, чтобы поймать эхо твоего отражения. Дышу на стекло, чтоб уловить эхо твоего запаха.
- Ты не понимаешь. Ты не понимаешь. Это ее нет, а не тебя. Это она ушла. А ты остался, ты должен быть здесь. И я- с тобой.
Задетая ногой, звякнула и покатилась пустая бутылка с нарисованным замком. Я положила на нее босую ступню. Туда-сюда. Вот так.
- Я же пошутила насчет дворца и сада. Мне нравится твоя комната и холодный кафельный пол в ванной, и пахнущий кошками двор- мышеловка…
Звяканье пустой бутылки, скрежет отодвигаемой решетки. Я стою на мокрой трамвайной остановке и смотрю, как человек в серой униформе запирает на ночь мышеловку. Теперь здесь висит неоновый фонарь и изнутри слышна возня перекидывающихся в карты сторожей.
…где-то далеко в Ирландии есть два озера, -рассказывал ты мне. Они голубые- голубые, похожие по форме, с холодной неподвижной водой. Местные жители суеверно именуют их «глазами земли» и там никто не купается и никто не рыбачит. Говорят, что посередине каждого озера есть глубокий омут, который как зрачок в глазу, расширяется ночью, поглощая уставшие души влюбленных самоубийц. Пилоты утверждают, что озера действительно похожи на два голубых глаза…
- Аглая, идем, -раздался низкий женский голос и два голубых глаза отдалились от моего лица, став глазами Кельтской девочки, которую тянула в трамвай невнятного вида грузная женщина.
Я вздрогнула и прикрыла веки, чтобы сфокусировать зрение. Бледный лобик девочки морщился и по мере того, как мать тащила ее к трамваю, шейка ее напрягалась, а голова ее все еще была повернута в мою сторону. И вдруг я услышала, как она отчетливо прошептала:
- Мышеловка без мышей не имеет смысла.
Она произнесла эти слова одними губами, но я услышала их словно крик в горах с многократным эхом. Хотя нет, конечно нет, она не могла этого сказать, ей ведь всего пять лет.
Я иду к тебе. Эту фразу из пяти слогов я повторяю примерно шестьдесят раз, когда прохожу от трамвайной остановки до арки, ведущей в квадратный каменный двор. На каждый шаг по слогу. Я- иду- к —те- бе. Только эта каркающая «к» как препятствие между тобой и мной, как ключ к замку примыкает то к «ду», то к «те». Шаги от этого становятся неровными и сердце сбивается на синкопы. Вхожу в твой двор, как в мышеловку, откуда выход только один — вот в этой же арке, и лопатки сводит, кажется, вот- вот рухнет за спиной железная решетка и не будет дороги назад.
Двор как двор, огороженный каменной стеной с дырами безмозглых окон, посередине убогий квадратик утоптанной земли с голыми деревцами, имитирующими оазис, да песочница с врытым в землю гигантским грибом. Этот гриб, монументальностью и высотой готовый тягаться с тяжелыми серыми стенами, напомнил бы что-то далекое и знакомое из детства, если бы не синяя краска с желтыми, любовно выведенными, горошинами. От этого синего цвета мрачный двор еще больше походил на мышеловку. И не было тут ощущения сизого дымного волшебства зазеркального леса в который попала когда-то Алиса, и девочка под грибом, упорно набивающая сырым песком ведерко, была вовсе не похожа на сказочную путешественницу.
Когда бы я не входила в твой двор, эта девочка всегда была здесь, в песочнице, словно она никогда не спала, не играла в куклы, не плакала на коленях у мамы. В любую погоду на ней был легкий кримпленовый жакетик с карманами на пуговицах, берет и сандалики. Что еще на ней было надето, трудно понять, потому что она всегда сидела на корточках и, держа в руках пластмассовое ведерко, яростно вбивала в него песок. Она поворачивала голову на звук моих шагов и мы секунду смотрели друг другу в глаза. Ее зрачки, обрамленные осколками синевы, расширялись удивленно «что, мол, опять ты?». А я пугливо озиралась, боясь понять, что она смотрит на меня. Но через секунду девочка безучастно отворачивалась и словно ничего на свете больше не существовало, продолжала рыть песок. «Кельтская девочка»,- почему-то назвала я ее про себя, то ли из-за недетской суровости ее лица, то ли из-за голубоватой бледности ее кожи. «Я иду к тебе», как пароль твердила я про себя, быстро проходя мимо этого маленького часового, и пароль каждый раз срабатывал. Или Кельтская девочка только делала вид, что пропускает меня в свое царство?
Еще почти тридцать раз — ступенек, по слогам, которые обрываются на «иду»…
Ты никогда не запирал свою дверь, ты просил, чтобы я входила без стука. Это значило, что ты абсолютно мне доверяешь. «Но ведь в открытую дверь может войти каждый?»- спрашивала я. «Но ведь каждый не знает, что она не заперта»,- отвечал ты и узил карие глаза, улыбаясь хитро. И каждый раз я входила через незапертую дверь в мир, выстроенный из звуков приглушенного тамтама, низких азиатских голосов, твоего смеха, записанного на пленку. Ты делал звук громче, и когда я входила сквозь прозрачную стену смеха, я видела твое серьезное лицо в неправильном зеркальном отражении. Ты чем — то поранил руку и удивленно смотрел,
как кровь красивой извилистой струйкой стекает к самому локтю. И ты говоришь, не оборачиваясь, только втянув носом мой запах и на секунду задержав его в себе: « я был уверен, что она голубая…»
-Ты что, специально решил проверить ?- ужасаюсь я.
-Нет, я сшивал нотные листы и вот, пропорол шилом, случайно, - оворишь ты.
Я бросаюсь за бинтами и йодом. А потом мы смеемся, не для пленки, а по-настоящему, потому что чья-то глупая обезьянка забралась к нам в открытую форточку и теперь сидела, глазея на наши голые тела, раскинутые на полу.
- Фу, бесстыжая, - машу я рукой в ее сторону. Ноздри обезьянки дергаются и я вдруг понимаю, что она слепая. Она виновато отворачивает мордочку, медленно нюхая воздух, находит открытую раму и исчезает за окном.
- Вот видишь, - урчишь ты где-то в моих волосах, - ты пришла и сразу два открытия, что кровь бывает красная и что обезьяны бывают слепые. И ты включаешь кассету со своим смехом.
Уже спускаясь вниз по лестнице я вспоминаю о Кельтской девочке. Я стараюсь идти тише, но каблуки звонко цокают, ударяясь эхом о вогнутое пространство. Во дворе темно, и контур Кельтской девочки едва различим в песочнице. Но когда я подошла ближе, увидела, что силуэт, напомнивший мне спину сгорбленной девочки, всего лишь куча песка, слепленная аккуратно в конусообразную пирамиду. Словно рядом с деревянным великаном из-под земли пробивается второй, песочный, гриб. Странно, я даже не представляла, что девочка может быть сейчас в одном из этих окон. Пахло сырым песком и кошками. Выход из мышеловки был открыт.
***************
Я иду к тебе и несу с собой бутылку красного вина. Я купила ее в палатке недалеко от твоего дома. Даже не знаю как оно называется, но мне понравился старинный замок, изображенный на этикетке. С одной стороны замка была цифра 1727 с другой 1987. «Двести шестьдесят»,- подсчитала я разницу, но так и не придумала к чему отнести эту цифру. Я собиралась сказать тебе, что хотела бы жить вот в таком замке с пушистыми деревцами у крыльца и пить вино, на этикетке которого был бы нарисован квадратный двор с песочницей и синим грибом. И Кельтской девочкой с лопаткой.
Девочка подняла голову и посмотрела мне в глаза. Ее взгляд выражал презрение. «Я иду к тебе»,- быстро произнесла я про себя и стерла девочку с воображаемой винной этикетки- на всякий случай.
Дверь твоей квартиры приоткрыта и из нее душно пахнет дымом сожженных сандаловых палочек. Вместо смеха пленка издавала нацистское рычание погибшей певицы Нико.
Тут-то я и увидела ее. Она сидела на полу, спиной к дверному проему и желтые волосы струились из-под зубьев расчески на обнаженную спину. Соломенное золото и бронза. Ты поставил зажженные свечи вдоль стены и когда мы поднимались в полный рост, казалось, что светится пол и мы ходим по свету. Язычки пламени лизали отражением стенки стаканов, изменяя цвет вина. Моя бутылка была пятой. На подоконнике выстроились четыре таких же, с опустевшими замками на этикетках.
- Это Кристина, - ты с улыбкой протянул руку к бронзовому изваянию на полу. Изваяние вздрогнуло и ожило. Кристина протянула руку с расческой в твою сторону- возьми.
****************
Allegro- аллегория- аллергия- амброзия- амфора- Морфей- морфин- финал- аллюр- аллегория- аллитерация- allegro.
Я пытаюсь играть сама с собой в аллитерацию. На получается без двойной «аллегории». Алле- горе- я- такая вот псевдо- цирковая трагедия. Циркачка Кристина с бронзовым станом- амфора. Богиня. Морфинистка. Что ты в ней нашел? Нашел, пошел, ушел, нахал. Температура 39,8. Этот горяченный бред — почти ощущение счастья.
На грани. Тем более, что ты не придешь. Стоит протянуть руку — и я окажусь по ту сторону зеркала. Хотела бы я заглянуть в твои глаза, когда вместо своего отражения ты увидишь в зеркале меня. У-уу, страшно тебе потерять лицо? Я знаю, ты тоскуешь по солнечному индийскому раю. Извини, Индия не любит чужеродного серебра…
…Ты не понимаешь где ты, где она, где я. Понимаешь, она ртуть, ускользающая сквозь пальцы, отделяемая и отделяющая. Она расчертит тебя на квадратики и разрежет перочинным ножом. Но ты не бойся, я соберу тебя. Аккуратно.
- Меня бесит твоя осторожность. Твои чистые волосы, твои белые стихи. Что тебя волнует? Почему ты здесь?
-Ты. Потому я здесь. Ты можешь унизить меня, но ты не сможешь меня уничтожить. Я твоя тень.
- Я не люблю теней. Я буду жить в темноте.
- Тогда я буду вокруг тебя. Ты — мой, - я обнимаю тебя за шею и чувствую как медленно и сильно пульсирует раздраженная кровь. — Ты ведь боишься одиночества.
- Я не испытываю скуки. Мне хорошо.
- Тебе хорошо, когда больно? - я сжимаю твое горло пальцами. Ты хрипишь и выворачиваешься, набрасываешься на меня как змея на мышь, давя хрупкие ребра, бьешь по щекам:
- Так тебе, дрянь, так.
- Сыграй мне что-нибудь, - я ловлю губами твои пальцы.
Флейту тоже можно назвать змеей. Напряженное серебристое тело. Я подумала, что если ты хоть на секунду прервешься, змеиное тело расслабится, обмякнет, и флейта потеряет свою форму.
- Играй, милый, играй. Это лучше, чем твои слова.
Ты выпускаешь из губ хвост недоигранной мелодии. Флейта бледнеет от гнева, расставаясь с исчезающей струйкой серебристого воздуха. С хрустом расстегиваешь ворот индийской расписной рубахи, прижимаешься лопатками к стене.
Воздух звенит, наполненный капельками раздражения. Я беру нож в виде креста, почти кортик, отточенный до ноты ре второй октавы. Крест- Кристина- истина… Вот почему ты сам сейчас змея — и твой прикушенный от злости язык двоится. Я слышу шипение в твоих легких, хотя губы сомкнуты. Значит, все из-за нее…
- Ну что, милый, легко ли тебе прощать жалом сразу двоих.
Как сладко. Как невозможно быть похожей на эту бронзовую вещичку. Кристинины точеные плечи, все барочное (порочное?) великолепие ямочки на подбородке, полной груди и тонких запястий. Все это невозможное вкладывало мне в руку кинжал с ее именем. Барабанные перепонки натягиваются, как ссохшаяся кожа на шаманском бубне, и лопаются с треском — это твой смех врывается с жадным напором мне в уши.
- Попробуй-ка, детка, - ты впечатываешься в стену, злой раздвоенный язык спрятался за полумесяц улыбки, - маленькая обезьянка отточила коготки. Ну попробуй же, смелее!
Я хватаю твое запястье и замираю любуясь. Синие венки играют под кожей, пульсируют голубыми гусеницами, проталкиваясь к самому сердцу, изгрызая тебя изнутри.
- Нет, дорогая, не сюда. Вот сюда, - ты с силой прижимаешь острие к индийскому колесу солнца на левой стороне груди. Солнышко проминается под острием и удивленно глядит глазами без век.
Я представила седую индианку с черной точкой в складках лба, с руками украшенными неловкой чешуей орнамента, с отстающим скрюченным мизинцем. Вот она разглаживает ткань ладонями на деревянной доске, а потом охристой кистью живо и грациозно рисует круг с большими глазами, нимало не интересуясь европейской методикой считывать символы. Да и знала ли она, что ее незатейливое солнце будет распято внутри сырой мышеловки на фоне ужасающего змеиного смеха.
-Да, я могу тебя убить и ты знаешь это.
Ткань трещит и лопается под натиском ножа. Индийское солнце нарезано на твоей груди лоскутами. Я смеюсь и вкладываю нож тебе за ремень.
- Осторожно, у меня там член, - шипишь ты.
- Поздравляю.
И как драгоценный камень, уношу свой поступок из мышеловки на свет. Мое собственное, тоже разрезанное пополам солнце, грустно и молча опускается за горизонт, стирая мысли со стекол позвякивающего трамвая.
***************
Она умерла легко и быстро, выпорхнув из окна через секунду после того, как ты хладнокровно вернул ее розовое сердце. Ты не слышал, ты спустился с лестничной клетки в квартиру и приложил серебряную флейту к губам, собираясь завершить начатую вышивку мелодии. И вдруг услышал, как кричит во дворе Кельтская девочка. И губа отлипала от мундштука дольше, чем ты бежал вниз.
Ее волосы очистились от бронзы — поседели за время полета. И не капли крови. Седая спящая принцесса, охраняемая маленьким безобразным эльфом, как оружие сжимающем в кулаке лопатку с приставшим песком. Кельтская девочка- эльф- кричала, но ее лицо не выражало ни ужаса, ни упрека, только рот был открыт широко и обреченно.
****************
Сойдя с трамвая, я скидываю босоножки. Бегу до твоего двора, так, чтобы обогнать обнаглевшее время. Ветер с присвистом смеется в уши- не догонишь. Самое главное- успеть промчаться эти последние двадцать шагов мимо Кельтской девочки так, чтобы она не повернула головы. Так, словно оттолкнув с крючка кусок сыра в последнюю секунду схватить мышь, оставив ее в живых. И пусть не видать мне благодарности, пусть только дверь твоя по-прежнему будет открыта и оттуда будет литься, хрусталем обрушиваясь в ушные раковины, твой смех, записанный на пленку.
Я ломаю ногти, срывая бумажную полоску с печатью на твоей двери. Жмурюсь, как могу сильно, чтоб сильнее удивиться.
Комната похожа на пустую скорлупу из которой уже давно вылупился и выпал куда-то птенец. Подхожу к окну и прижимаюсь носом к серости отделенных сумерек. Как быстро умеют стареть вещи без прикосновения человека. Стекло в форточке уже треснуло и посвистывая, надвигающаяся темнота пела мне колыбельную.
Я снимаю одежду и ложусь на пол, вдавливая в крашеные доски тело. Пытаюсь ощутить эхо твоих шагов. Близко видны пылинки, кружащиеся в лунном луче. Или в свете уличного фонаря? Я не помню, чтобы там был фонарь. Вдавливаюсь телом в холодную без игры свечей поверхность зеркала, чтобы поймать эхо твоего отражения. Дышу на стекло, чтоб уловить эхо твоего запаха.
- Ты не понимаешь. Ты не понимаешь. Это ее нет, а не тебя. Это она ушла. А ты остался, ты должен быть здесь. И я- с тобой.
Задетая ногой, звякнула и покатилась пустая бутылка с нарисованным замком. Я положила на нее босую ступню. Туда-сюда. Вот так.
- Я же пошутила насчет дворца и сада. Мне нравится твоя комната и холодный кафельный пол в ванной, и пахнущий кошками двор- мышеловка…
Звяканье пустой бутылки, скрежет отодвигаемой решетки. Я стою на мокрой трамвайной остановке и смотрю, как человек в серой униформе запирает на ночь мышеловку. Теперь здесь висит неоновый фонарь и изнутри слышна возня перекидывающихся в карты сторожей.
…где-то далеко в Ирландии есть два озера, -рассказывал ты мне. Они голубые- голубые, похожие по форме, с холодной неподвижной водой. Местные жители суеверно именуют их «глазами земли» и там никто не купается и никто не рыбачит. Говорят, что посередине каждого озера есть глубокий омут, который как зрачок в глазу, расширяется ночью, поглощая уставшие души влюбленных самоубийц. Пилоты утверждают, что озера действительно похожи на два голубых глаза…
- Аглая, идем, -раздался низкий женский голос и два голубых глаза отдалились от моего лица, став глазами Кельтской девочки, которую тянула в трамвай невнятного вида грузная женщина.
Я вздрогнула и прикрыла веки, чтобы сфокусировать зрение. Бледный лобик девочки морщился и по мере того, как мать тащила ее к трамваю, шейка ее напрягалась, а голова ее все еще была повернута в мою сторону. И вдруг я услышала, как она отчетливо прошептала:
- Мышеловка без мышей не имеет смысла.
Она произнесла эти слова одними губами, но я услышала их словно крик в горах с многократным эхом. Хотя нет, конечно нет, она не могла этого сказать, ей ведь всего пять лет.